Вдруг это ваши деньги фальшивые? Их-то мы не проверили. И рискую, если меняла окажется права, и начнется война.
Поджав губы, мужчина безропотно отсчитал деньги, протянул мне. Пересчитывать пришлось долго, купюры были разными: и сотенные, и пятисотки, и пятитысячные, почти все изрядно помятые. В пачке оказалось на три тысячи больше, я вернул излишек и отдал доллары, напутствуя этого несчастного:
— Никогда больше так не делайте. Вас могут обмануть и избить.
— Но ты же… школьник! — округлил глаза мужчина, его губы затряслись.
— Я мог быть приманкой. Мог завести вас в подворотню, где ждут подельники, а валютчица с нами заодно.
Ненадолго задумавшись, он сказал, вытирая вспотевший лоб:
— Но ведь и я — мог!
— Потому я и говорю, что рискую.
— Спасибо, —уронил он и, шаркая ботинками, пошел прочь.
Я спрятал деньги, огляделся, подхватил сумку, пакеты, и пошел к метро, не переставая озираться. Деньги будто жгли нагрудный карман, так и казалось, что все знают о моих накоплениях. Подумать только, пятьдесят штук — просто из воздуха! Вчера весь день торговал, таскал тяжести, и меньше вышло.
Еще же есть с собой семьдесят баксов. Рискнуть?
Сердце снова заколотилось. Наверное, ну его, во второй раз может не повезти.
В метро толкучки не было. К двенадцати я прибыл домой, сбросил балласт, положил деньги в книгу — еле влезли. Оставил десятку, рассчитывая, что добираться придется на такси, да и хотелось к приезду деда накупить вкусного, порадовать его. Взгляд остановился на телефоне, и вспомнился Каналья.
Как он пережил мамин отказ? Вдруг запил?
Желание это узнать победило необходимость ехать к деду, тем более срочности никакой не было. и я набрал бабушку, но никто не подошел к телефону — видимо, она в летней кухне слушала радио или работала в огороде.
По пути к станции Перово я заглянул в гастроном.
В магазине, по-столичному просторном, было малолюдно, только две согбенные старушки в шапках и зимних пальто медленно двигались вдоль пустых прилавков. Я рассчитывал купить сыра, молочку, творога, печенья и, если повезет, колбасу.
Какой там! На полках стояли лишь сухари для панировки, трехлитровые банки с консервированными помидорами, зелеными, как головки утопленников, да резиновые плавленые сырки. Весной на даче я уронил половинку такого сырка на землю и положил на муравейник, но муравьи попробовали угощение и есть не стали. Никто — ни птицы, ни слизняки — не прельстились плавленым сырком, он там недели две валялся и, наверное, до сих пор лежит.
