Утром позвоню дам указание, — пробурчал он. — Делов-то — в книжке какой-то закорючку поставить. Или ты хочешь шикарную церемонию? Тысячу гостей и белого коня?
— Не хочу я никакого коня, — прыснула от смеха Александра, пряча лицо на груди у Кирсанова. Ей хотелось добавить, что она вообще ничего не хочет. Ни свадьбы, ни серьезных отношений. Может быть, чуть позже, когда снова начнет доверять людям.
Всю ночь Кирсанов не сомкнул глаз. Он все время обнимал Саньку. Просто не мог не дотрагиваться. Умом понимал, что нужно дать ей передышку, а все равно гладил ладонью по бедрам и спине.
Будто нарадоваться не мог, что вон она лежит у него на груди абсолютно нагая, прижимается к нему упругими сиськами и дышит, порывисто дышит куда-то в район ключицы. А это ее «Сережа-а-а»! С ума сойти можно! Да и от страха чокнуться. Из-за бешеной тревоги и ярости."
"«Пусть попробуют тронуть! Лично вот этими руками укокошу, — мысленно рыкнул Кирсанов, понимая, что его самый затаенный страх поднимает голову. — Собирался же никогда не жениться! Слово давал.
Вон сестры так замуж и не вышли. Ларку вон сам Гоголь звал. Вдовец хренов. А оно видишь как повернулось. Хотя я же ни на одну бабу так не западал. Понравилась — трахнул и пошел дальше. А от этой постоянно крышу сносит. И если другие прикладывали максимум усилий, чтобы охмурить и в любовницы набиться, то эта брыкается все время. Думала она! Как же! Я ее как в мокрой майке около джакузи увидел, только из-за сына сдержался. Хорошо хоть сама пришла, а то бы до сих пор кулаками махал», — фыркнул он про себя и самозабвенно чмокнул Александру в макушку.
Она заворочалась в его руках. Разморенная и томная. Пробурчала что-то сквозь сон, но Кирсанов не разобрал, поспешно накрыв ее губы поцелуем.
— Санечка, — пробормотал еле слышно и одним движением закинул ее к себе на живот. — Давай теперь ты, солнышко, — рассмеялся негромко. И когда Александра села на его чреслах и пятками уперлась в бедра, засмотрелся на тонкую талию и колыхающуюся грудь, перевел взгляд на руку, откидывающую назад гриву темных волос.
А когда попал в плен карих Санькиных глаз, понял, что пропал. Единственный раз в жизни и на веки вечные.
«Вот она, моя слабость, — рыкнул он про себя, обалдело наблюдая за прыгающими перед носом полушариями. — Но не отпущу никогда», — простонал мысленно, ощущая, как вокруг стойкого солдатика сжимается плоть.
— Санечка моя, — снова прошептал он, переворачивая ее на спину и перехватывая инициативу.
