Вскипели злость и негодование, потому что я не могу подойти к отцу и бросить ему в лицо, внушить: «Ты больше никогда не ударишь слабого!» — это бесполезно, на него не действует мое колдунство.
— Тебе-то что? — зашипела она, схватила очки и водрузила на переносицу. — Это из-за тебя все!
Неужели без опыта взрослого и я был бы таким идиотом?! Юношеский максимализм, помноженный на подростковый тупизм.
— Помочь тебе хочу, дура! — рявкнул я таким тоном, что она оцепенела. — Потому что он и нас лупил, и Наташку, да так, что у нее все лицо было синее.
Он социопат и придурок, вот почему.
Кое-как поднявшись, Лика растрепала волосы и нацепила кепку, всхлипнула.
— Сильно болит нога? — спросил я, и она кивнула.
— Давай отойдем, на нас люди таращатся. Вот они могут и сдать.
Я протянул руку — всхлипнув, Лика на нее оперлась.
— Нет, подожди, мопед бросать нельзя — сопрут. Постой, я сейчас.
Поставив рядом с ней пакеты с продуктами, я прикатил Карпа.
— Опирайся на мопед, знаю я одно место, где мало людей, давай отойдем туда, посмотрю, что у тебя с ногой.
Я покатил мопед к плитам, где мы встречались с сиротами, один пакет поставил на багажник, второй еле тащил, а оттуда, спеленатая газетой, на меня с упреком смотрела рыбья голова. Н-да, нагреб как потерпевший. Ну откуда мне знать, что на мою голову свалится Лялина, как тот муравьишка с гусеницы?
— Вот. — Я кивнул на плиты. — Садись спиной к рынку, так никто тебя не узнает. А отец, между прочим, в школу приходил, видел его сегодня.
Наверное, из-за тебя. Давай ногу. Да не жмись, я просто посмотрю, нет ли вывиха.
Лика была в джинсах, но все равно стеснялась, чтобы к ней прикасался какой-то пацан. И все же сдалась, вытянула левую ногу.
— Колено? Лодыжка? — спросил я, глянул на припухшую лодыжку. — Ясно. Будет больно, скажешь.
Я повращал ее стопу туда-сюда — скованности движений не наблюдалось. Лика кусала губу, но не жаловалась
— Растяжение. Если правильно перебинтовать, станет легче.
Она вздохнула, и ее дыхание всколыхнуло волосы на моей макушке, как порыв ветра.
Я достал треугольник кефира, купленный себе.
— Будешь?"
"Лика взглянула на него с жадностью узника Бухенвальда. Шлялась, наверное, всю ночь где-то, не ела ничего. Пришлось отдавать ей свой обед и отсыпать пригоршню конфет.
— На, ешь. Ешь, сказал!
Лика послушалась, присосалась к треугольнику и пила кефир с таким наслаждением, словно там был не кефир, а пища богов. Даже про конфеты забыла.
